Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Но вернемся к идеям моего отца. Благодаря его оригинальному мышлению конструкторы, да и вообще все, кто работает по металлу, доныне восхищаются и воздают хвалу тем совершенным по красоте комбинациям приспособлений, явленным в совокупном механизме Брюнеля. В машине по производству блоков присутствовали модели и прообразы всех современных самодействующих инструментов: сверлильные, прорезные, строгальные механизмы, зажимной патрон, сложный суппорт, червячный регулятор…

Что касается материальной стороны дела, то Модсли, получив по результатам своих усилий огромную по тем временам сумму — около 12 000 фунтов стерлингов, — стал более чем состоятельным человеком. Что еще более важно, благодаря участию в проекте у него появилась возможность реализовать свои идеи, касавшиеся технологии машиностроения, — а они были истинно новаторскими! — и разработать общие принципы механизации производства металлорежущего оборудования. Жалкая кузница Модсли превратилась в огромную мастерскую, где трудились десятки механиков и рабочих.

Кроме того, ему открылись широкие возможности технического творчества и самосовершенствования. Он воспользовался ими в полной мере, и они оказали влияние на все его дальнейшее творчество и развитие личности. Он общался с выдающимися деятелями техники, людьми высокой культуры — с моим отцом и Бентамом, сохранив близкие отношения с ними до конца жизни. Их долгой дружбе, несомненно, способствовал не только технический талант Модсли, но главное — его незаурядный ум и высокое человеческое достоинство, единодушно отмечавшиеся всеми, кто его близко знал…

Отец в денежном отношении оказался не столь удачлив. Несмотря на то что он вложил в проект около 2000 фунтов стерлингов собственных денег, Адмиралтейство долго тянуло со следуемыми ему суммами, и лишь в августе 1808 года выдало тысячу фунтов в качестве аванса. Но двумя годами позже все же рассчиталось полностью, выплатив еще свыше 17 000 фунтов.

Разумеется, все эти годы отец не переставал работать. По его проектам одна за другой строились лесопильные и фанерные фабрики, как коммерческие, так и казенные. Он разработал и соорудил машину для производства солдатской обуви — правда, машина не смогла показать своей максимальной производительности, поскольку как раз к моменту ее пуска закончились наполеоновские войны, в расчете на продолжение которых она, собственно говоря, и создавалась.

В целом отец был весьма и весьма успешным изобретателем. Однако и в его жизни случались катастрофические провалы. Например, приняв участие в нескольких неудачных предприятиях и в результате потеряв почти все свое состояние, к началу 1821 года он оказался по уши в долгах. В мае того же года суд приговорил его к заключению в долговую тюрьму. Должникам позволялось отбывать в заключении с семьей, и мама посчитала необходимым составить ему компанию. Они провели там 88 дней, не имея никаких видов на освобождение. Сидя за решеткой, взбешенный отец начал решительную переписку с администрацией Александра I, предлагая, буде царь этого пожелает, незамедлительно переехать в Санкт-Петербург и продолжить свою деятельность теперь уже на благо России. Однако как только стало известно, что Англии грозит потеря столь яркой личности и столь талантливого инженера, несколько влиятельных персон, в числе которых был и герцог Веллингтон, обеспокоенные сей неприятной и даже, возможно, опасной перспективой, вынудили правительство выплатить более 5000 фунтов отцова долга с условием, что тот забудет о своих изменнических планах. В августе мои родители покинули тюрьму.

Жизнь переменчива, господа.


Детство

Я нарочно завожу отдельную главу, чтобы вкратце описать свою жизнь до достижения мною сознательного — в полной мере — возраста.

Честно говоря, я бы вообще не касался дел возраста несознательного, поскольку, на мой взгляд, качество и количество юных забав не имеет значения для становления и будущей жизни человека. Их может вовсе не быть — в силу того, например, что детство оказалось беспросветно скудным и суровым; казалось бы, мы вправе ждать, что суровость детства должна сказаться во взрослом цельностью характера, пусть и обремененного излишней угрюмостью; но, вопреки нашим ожиданиям, мы видим перед собой безответственного верхогляда, сущность которого более всего напоминает пустой орех. Или, напротив, детство и юность могут явить пример совершенной беззаботности, веселья и времени, потраченного не просто без пользы, но и принесшего немало вреда как в глазах окружающих, так и в отношении физического здоровья, — но затем сей разболтанный юноша достигает определенных лет, и оказывается, что мир пополнился умным, добрым, сознательным и — что для меня крайне важно! — изобретательным человеком.

Да я, честно говоря, и не помню толком, каким я был. Детство — кривое зеркало, в центре которого находишься ты сам, остальной мир занимает периферийные части, и все при этом так искажено, что позже, повзрослев, трудно разобраться, где была реальность, а где — иллюзия.

Первые мои воспоминания связаны с домом в Челси. Когда мне исполнилось восемь, я начал школьное обучение под руководством преподобного Видена Батлера, жившего по соседству. До этого отец преподавал мне основы евклидовой геометрии.

Года через три меня отослали в школу доктора Морелла в Хоуве, близ Брайтона. Это была хорошая школа, разнообразные занятия оставляли мало времени для безделья. В ящике стола завалялось мое письмо тогдашней поры. Вот о чем я писал маме, когда мне было четырнадцать:

«Недавно я прочел Саллюстия [Гай Саллюстий Крисп (86 до н. э. — 35 до н. э. (?)) — древнеримский историк, реформатор античной историографии, оказавший влияние на Тацита и других авторов исторических трудов. — Прим. А. В.], но, к моему сожалению, не всего, так как доктор Морелл пожелал перевести меня в другой класс. Сейчас я читаю Теренция [Публий Теренций Афр (195 (или 185) до н. э. — 159 до н. э.) — драматург, представитель древнеримской комедии. — Прим. А. В.] и Горация [Квинт Гораций Флакк (65 до н. э. — 8 до н. э.) — древнеримский поэт «золотого века» римской литературы. Его творчество приходится на эпоху Гражданских войн конца Республики и первые десятилетия нового режима Октавиана Августа. — Прим. А. В.]. Гораций мне очень нравится, однако не так, как Вергилий [Публий Вергилий Марон (70 до н. э. — 19 до н. э.) — один из величайших поэтов Древнего Рима. Прозван «мантуанским лебедем». В его честь названа борозда Вергилия на Плутоне. — Прим. А. В.]. Я бы хотел попросить кое о чем. Я сделал полдюжины лодок и совсем стер руки. Еще я снял план Хоува — это была очень интересная работа. Я был бы очень обязан, если бы Вы спросили папу (я надеюсь, что он пребывает в здоровье и бодрости), не сможет ли он одолжить мне свою длинную измерительную ленту. В ней восемьдесят футов [1 фут равен 0,3048 м. — Прим. А. В.]; он знает, что я имею в виду. Я обещаю обращаться с ней аккуратно. Я хочу начертить план точнее, хотя и этот довольно точный, как мне кажется. Еще я немного рисовал. Я хочу снять виды всех (наверное, пяти) главных домов этого славного города. Я уже нарисовал пару».

В перерывах между классическими штудиями я занимал себя не только составлением плана города Хоува в его тогдашнем состоянии, но и критическим изучением деятельности по его расширению, что тогда активно велась. В непосредственной близости от школы тоже возводили два дома, и мне казалось, что новостройки изобилуют разного рода небрежностями и упущениями. Как-то вечером, в преддверии сильного, судя по всему, шторма, я сказал двум своим однокашникам, что не успеет еще наступить утро, как эти дома повалятся. Они возразили. Мы поспорили и держали пари. Так что же — я оказался прав: ночью во время бури их стены и в самом деле повалились.

Затем два года я провел в Парижском коллеже… Но вообще-то мне не так уж и часто приходилось покидать дом, а потому я мог непосредственно наблюдать работу отца. Особенно восхищала меня модель уже упоминавшегося мной механизма для пошивки сапог и фанеровочная машина — у нее была пила огромного размера, в диаметре больше моего роста, обеспечивавшая замечательную равномерность вращения, и еще механическое приспособление для очистки фанеры от опилок…

Что сказать дальше? Не знаю. Кажется, я и в раннем детстве старался придерживаться честных правил, тяготел к порядочной игре, не любил разного рода мелких жульничеств, которые столь часто позволяют себе дети, а во всем остальном… да был как все, наверное. Я рос в хорошей и довольно обеспеченной семье, поэтому занимался именно тем, чем занимались все отпрыски таковых: гребля, велосипед, пешие прогулки, прилежная и упорная учеба, пикники, частные спектакли… В общем, кто жил в Англии первой половины XIX века, тот знает, о чем я говорю. А кто не знает, пусть почитает хотя бы Джерома Клапку Джерома. Замечательный автор, скажу я вам.

Но все это не обходилось без хотя бы частичного удовлетворения того изобретательского зуда, что не покидал меня ни на минуту. Так, помню, лет в шестнадцать, чтобы обеспечить друзьям успех в соревнованиях по гребле на время (нужно было преодолеть по Темзе расстояние от Лондона до Оксфорда и обратно — в общей сложности около 180 миль), я разработал конструкцию, а затем и организовал строительство новой четырехвесельной лодки. Она заметно превосходила любое из ходивших тогда по Темзе суденышек такого типа по длине и по соотношению длины к ширине, благодаря чему летала просто как птица. В итоге заветный приз был нами получен. И, надо сказать, получен довольно легко, поскольку первые из отставших прибыли к пристани минут через сорок после нас.

Подводя черту под своим детством, скажу лишь, что мне совершенно не хотелось его насильно длить. Меня манила взрослая жизнь, я уже чувствовал в себе и достаточно сил, и внутреннюю готовность. Поэтому прямо из отрочества, у многих неуверенного и долго еще волочащего за собой лохмотья детства, я прыгнул в нее, как прыгают в глубокую воду, невольно затаив дыхание, — и почти сразу занял среди инженеров, людей нашей профессии, равное с ними положение.

thebooksfree.com